Неточные совпадения
А тот… но после всё расскажем,
Не правда ль? Всей ее родне
Мы Таню завтра же покажем.
Жаль, разъезжать нет мочи мне:
Едва, едва таскаю ноги.
Но вы замучены с дороги;
Пойдемте вместе отдохнуть…
Ох, силы нет… устала грудь…
Мне тяжела теперь и радость,
Не
только грусть… душа моя,
Уж никуда не годна я…
Под старость жизнь
такая гадость…»
И тут, совсем утомлена,
В слезах раскашлялась она.
Сначала все к нему езжали;
Но
так как с заднего крыльца
Обыкновенно подавали
Ему донского жеребца,
Лишь
только вдоль большой дороги
Заслышат их домашни дроги, —
Поступком оскорбясь
таким,
Все дружбу прекратили с ним.
«Сосед наш неуч; сумасбродит;
Он фармазон; он пьет одно
Стаканом красное вино;
Он дамам к ручке не подходит;
Всё да да нет; не скажет да-с
Иль нет-с». Таков был общий глас.
Так он писал темно и вяло
(Что романтизмом мы зовем,
Хоть романтизма тут нимало
Не вижу я; да что нам в том?)
И наконец перед зарею,
Склонясь усталой головою,
На модном слове идеал
Тихонько Ленский задремал;
Но
только сонным обаяньем
Он позабылся, уж сосед
В безмолвный входит кабинет
И будит Ленского воззваньем:
«Пора вставать: седьмой уж час.
Онегин, верно, ждет уж нас».
— Да что ж, барин, делать, время-то
такое; кнута не видишь,
такая потьма! — Сказавши это, он
так покосил бричку, что Чичиков принужден был держаться обеими руками. Тут
только заметил он, что Селифан подгулял.
Пономарев, бестия,
так раскланивался, говорит: «Для вас
только, всю ярмарку, говорит, обыщите, не найдете
такого».
Итак, отдавши нужные приказания еще с вечера, проснувшись поутру очень рано, вымывшись, вытершись с ног до головы мокрою губкой, что делалось
только по воскресным дням, — а в тот день случись воскресенье, — выбрившись
таким образом, что щеки сделались настоящий атлас в рассуждении гладкости и лоска, надевши фрак брусничного цвета с искрой и потом шинель на больших медведях, он сошел с лестницы, поддерживаемый под руку то с одной, то с другой стороны трактирным слугою, и сел в бричку.
Все поиски, произведенные чиновниками, открыли им
только то, что они наверное никак не знают, что
такое Чичиков, а что, однако же, Чичиков что-нибудь да должен быть непременно.
— Вот он вас проведет в присутствие! — сказал Иван Антонович, кивнув головою, и один из священнодействующих, тут же находившихся, приносивший с
таким усердием жертвы Фемиде, что оба рукава лопнули на локтях и давно лезла оттуда подкладка, за что и получил в свое время коллежского регистратора, прислужился нашим приятелям, как некогда Виргилий прислужился Данту, [Древнеримский поэт Вергилий (70–19 гг. до н. э.) в поэме Данте Алигьери (1265–1321) «Божественная комедия» через Ад и Чистилище провожает автора до Рая.] и провел их в комнату присутствия, где стояли одни
только широкие кресла и в них перед столом, за зерцалом [Зерцало — трехгранная пирамида с указами Петра I, стоявшая на столе во всех присутственных местах.] и двумя толстыми книгами, сидел один, как солнце, председатель.
Они
так полюбили его, что он не видел средств, как вырваться из города;
только и слышал он: «Ну, недельку, еще одну недельку поживите с нами, Павел Иванович!» — словом, он был носим, как говорится, на руках.
Здесь Манилов, сделавши некоторое движение головою, посмотрел очень значительно в лицо Чичикова, показав во всех чертах лица своего и в сжатых губах
такое глубокое выражение, какого, может быть, и не видано было на человеческом лице, разве
только у какого-нибудь слишком умного министра, да и то в минуту самого головоломного дела.
— А ей-богу,
так! Ведь у меня что год, то бегают. Народ-то больно прожорлив, от праздности завел привычку трескать, а у меня есть и самому нечего… А уж я бы за них что ни дай взял бы.
Так посоветуйте вашему приятелю-то: отыщись ведь
только десяток,
так вот уж у него славная деньга. Ведь ревизская душа стóит в пятистах рублях.
— Кто, Михеев умер? — сказал Собакевич, ничуть не смешавшись. — Это его брат умер, а он преживехонький и стал здоровее прежнего. На днях
такую бричку наладил, что и в Москве не сделать. Ему, по-настоящему,
только на одного государя и работать.
— Но представьте же, Анна Григорьевна, каково мое было положение, когда я услышала это. «И теперь, — говорит Коробочка, — я не знаю, говорит, что мне делать. Заставил, говорит, подписать меня какую-то фальшивую бумагу, бросил пятнадцать рублей ассигнациями; я, говорит, неопытная беспомощная вдова, я ничего не знаю…»
Так вот происшествия! Но
только если бы вы могли сколько-нибудь себе представить, как я вся перетревожилась.
— Ради самого Христа! помилуй, Андрей Иванович, что это ты делаешь! Оставлять
так выгодно начатый карьер из-за того
только, что попался начальник не того… Что ж это? Ведь если на это глядеть, тогда и в службе никто бы не остался. Образумься, образумься. Еще есть время! Отринь гордость и самолюбье, поезжай и объяснись с ним!
— Ишь куды полезла, корявая!» Кто-то приворотил к этому
такое словцо, от которого один
только русский мужик мог не засмеяться.
Автор признается, этому даже рад, находя,
таким образом, случай поговорить о своем герое; ибо доселе, как читатель видел, ему беспрестанно мешали то Ноздрев, то балы, то дамы, то городские сплетни, то, наконец, тысячи тех мелочей, которые кажутся
только тогда мелочами, когда внесены в книгу, а покамест обращаются в свете, почитаются за весьма важные дела.
— Ведь вот не сыщешь, а у меня был славный ликерчик, если
только не выпили! народ
такие воры! А вот разве не это ли он? — Чичиков увидел в руках его графинчик, который был весь в пыли, как в фуфайке. — Еще покойница делала, — продолжал Плюшкин, — мошенница ключница совсем было его забросила и даже не закупорила, каналья! Козявки и всякая дрянь было напичкались туда, но я весь сор-то повынул, и теперь вот чистенькая; я вам налью рюмочку.
Трудно даже и сказать, почему это; видно, уже народ
такой,
только и удаются те совещания, которые составляются для того, чтобы покутить или пообедать, как — то: клубы и всякие воксалы [Воксал (англ. vauxholl) — увеселительное заведение, собрание; впоследствии это название было присвоено станционным помещениям на железной дороге.] на немецкую ногу.
И трудолюбивая жизнь, удаленная от шума городов и тех обольщений, которые от праздности выдумал, позабывши труд, человек,
так сильно стала перед ним рисоваться, что он уже почти позабыл всю неприятность своего положения и, может быть, готов был даже возблагодарить провиденье за этот тяжелый <урок>, если
только выпустят его и отдадут хотя часть.
— Нет, вы не
так приняли дело: шипучего мы сами поставим, — сказал председатель, — это наша обязанность, наш долг. Вы у нас гость: нам должно угощать. Знаете ли что, господа! Покамест что, а мы вот как сделаем: отправимтесь-ка все,
так как есть, к полицеймейстеру; он у нас чудотворец: ему стоит
только мигнуть, проходя мимо рыбного ряда или погреба,
так мы, знаете ли,
так закусим! да при этой оказии и в вистишку.
Чичиков поблагодарил хозяйку, сказавши, что ему не нужно ничего, чтобы она не беспокоилась ни о чем, что, кроме постели, он ничего не требует, и полюбопытствовал
только знать, в какие места заехал он и далеко ли отсюда пути к помещику Собакевичу, на что старуха сказала, что и не слыхивала
такого имени и что
такого помещика вовсе нет.
Но напрасно боялся он: лицо Собакевича не шевельнулось, а Манилов, обвороженный фразою, от удовольствия
только потряхивал одобрительно головою, погрузясь в
такое положение, в каком находится любитель музыки, когда певица перещеголяла самую скрыпку и пискнула
такую тонкую ноту, какая невмочь и птичьему горлу.
Какие бывают эти общие залы — всякий проезжающий знает очень хорошо: те же стены, выкрашенные масляной краской, потемневшие вверху от трубочного дыма и залосненные снизу спинами разных проезжающих, а еще более туземными купеческими, ибо купцы по торговым дням приходили сюда сам-шест и сам-сём испивать свою известную пару чаю; тот же закопченный потолок; та же копченая люстра со множеством висящих стеклышек, которые прыгали и звенели всякий раз, когда половой бегал по истертым клеенкам, помахивая бойко подносом, на котором сидела
такая же бездна чайных чашек, как птиц на морском берегу; те же картины во всю стену, писанные масляными красками, — словом, все то же, что и везде;
только и разницы, что на одной картине изображена была нимфа с
такими огромными грудями, каких читатель, верно, никогда не видывал.
Странное дело! оттого ли, что честолюбие уже
так сильно было в них возбуждено; оттого ли, что в самых глазах необыкновенного наставника было что-то говорящее юноше: вперед! — это слово, производящее
такие чудеса над русским человеком, — то ли, другое ли, но юноша с самого начала искал
только трудностей, алча действовать
только там, где трудно, где нужно было показать бóльшую силу души.
Несмотря, однако ж, на
такую размолвку, гость и хозяин поужинали вместе, хотя на этот раз не стояло на столе никаких вин с затейливыми именами. Торчала одна
только бутылка с каким-то кипрским, которое было то, что называют кислятина во всех отношениях. После ужина Ноздрев сказал Чичикову, отведя его в боковую комнату, где была приготовлена для него постель...
Нельзя, однако же, сказать, чтобы природа героя нашего была
так сурова и черства и чувства его были до того притуплены, чтобы он не знал ни жалости, ни сострадания; он чувствовал и то и другое, он бы даже хотел помочь, но
только, чтобы не заключалось это в значительной сумме, чтобы не трогать уже тех денег, которых положено было не трогать; словом, отцовское наставление: береги и копи копейку — пошло впрок.
Только нет: ведь
так и другие товарищи.
Взобравшись узенькою деревянною лестницею наверх, в широкие сени, он встретил отворявшуюся со скрипом дверь и толстую старуху в пестрых ситцах, проговорившую: «Сюда пожалуйте!» В комнате попались всё старые приятели, попадающиеся всякому в небольших деревянных трактирах, каких немало выстроено по дорогам, а именно: заиндевевший самовар, выскобленные гладко сосновые стены, трехугольный шкаф с чайниками и чашками в углу, фарфоровые вызолоченные яички пред образами, висевшие на голубых и красных ленточках, окотившаяся недавно кошка, зеркало, показывавшее вместо двух четыре глаза, а вместо лица какую-то лепешку; наконец натыканные пучками душистые травы и гвоздики у образов, высохшие до
такой степени, что желавший понюхать их
только чихал и больше ничего.
«Ступай, ступай себе
только с глаз моих, бог с тобой!» — говорил бедный Тентетников и вослед за тем имел удовольствие видеть, как больная, вышед за ворота, схватывалась с соседкой за какую-нибудь репу и
так отламывала ей бока, как не сумеет и здоровый мужик.
Самосвистов явился в качестве распорядителя: выбранил поставленных часовых за то, что небдительно смотрели, приказал приставить еще лишних солдат для усиленья присмотра, взял не
только шкатулку, но отобрал даже все
такие бумаги, которые могли бы чем-нибудь компрометировать Чичикова; связал все это вместе, запечатал и повелел самому солдату отнести немедленно к самому Чичикову, в виде необходимых ночных и спальных вещей,
так что Чичиков, вместе с бумагами, получил даже и все теплое, что нужно было для покрытия бренного его тела.
На шее у него тоже было повязано что-то
такое, которого нельзя было разобрать: чулок ли, подвязка ли, или набрюшник,
только никак не галстук.
Сестре ее прислали материйку: это
такое очарованье, которого просто нельзя выразить словами; вообразите себе: полосочки узенькие-узенькие, какие
только может представить воображение человеческое, фон голубой и через полоску всё глазки и лапки, глазки и лапки, глазки и лапки…
— Ах, боже мой! что ж я
так сижу перед вами! вот хорошо! Ведь вы знаете, Анна Григорьевна, с чем я приехала к вам? — Тут дыхание гостьи сперлось, слова, как ястребы, готовы были пуститься в погоню одно за другим, и
только нужно было до
такой степени быть бесчеловечной, какова была искренняя приятельница, чтобы решиться остановить ее.
Так как подобное зрелище для мужика сущая благодать, все равно что для немца газеты или клуб, то скоро около экипажа накопилась их бездна, и в деревне остались
только старые бабы да малые ребята.
Но Манилов
так сконфузился и смешался, что
только смотрел на него.
При этом глаза его делались чрезвычайно сладкими и лицо принимало самое довольное выражение; впрочем, все эти прожекты
так и оканчивались
только одними словами.
— Я не могу, однако же, понять
только того, — сказала просто приятная дама, — как Чичиков, будучи человек заезжий, мог решиться на
такой отважный пассаж. Не может быть, чтобы тут не было участников.
— Поверьте мне, это малодушие, — отвечал очень покойно и добродушно философ-юрист. — Старайтесь
только, чтобы производство дела было все основано на бумагах, чтобы на словах ничего не было. И как
только увидите, что дело идет к развязке и удобно к решению, старайтесь — не то чтобы оправдывать и защищать себя, — нет, просто спутать новыми вводными и
так посторонними статьями.
— Видите ли что? — сказал Хлобуев. — Запрашивать с вас дорого не буду, да и не люблю: это было бы с моей стороны и бессовестно. Я от вас не скрою также и того, что в деревне моей из ста душ, числящихся по ревизии, и пятидесяти нет налицо: прочие или померли от эпидемической болезни, или отлучились беспаспортно,
так что вы почитайте их как бы умершими. Поэтому-то я и прошу с вас всего
только тридцать тысяч.
Этот чубарый конь был сильно лукав и показывал
только для вида, будто бы везет, тогда как коренной гнедой и пристяжной каурой масти, называвшийся Заседателем, потому что был приобретен от какого-то заседателя, трудилися от всего сердца,
так что даже в глазах их было заметно получаемое ими от того удовольствие.
Чичиков опять хотел заметить, что и Пробки нет на свете; но Собакевича, как видно, пронесло: полились
такие потоки речей, что
только нужно было слушать...
Так жаловался и плакал герой наш, а между тем деятельность никак не умирала в голове его; там все хотело что-то строиться и ждало
только плана.
И вот напечатают в газетах, что скончался, к прискорбию подчиненных и всего человечества, почтенный гражданин, редкий отец, примерный супруг, и много напишут всякой всячины; прибавят, пожалуй, что был сопровождаем плачем вдов и сирот; а ведь если разобрать хорошенько дело,
так на поверку у тебя всего
только и было, что густые брови».
Так совершилось дело. Оба решили, чтобы завтра же быть в городе и управиться с купчей крепостью. Чичиков попросил списочка крестьян. Собакевич согласился охотно и тут же, подошед к бюро, собственноручно принялся выписывать всех не
только поименно, но даже с означением похвальных качеств.
Нужно знать, что в то же самое время начались строжайшие преследования всяких взяток; преследований он не испугался и обратил их тот же час в свою пользу, показав
таким образом прямо русскую изобретательность, являющуюся
только во время прижимок.
Впрочем, если слово из улицы попало в книгу, не писатель виноват, виноваты читатели, и прежде всего читатели высшего общества: от них первых не услышишь ни одного порядочного русского слова, а французскими, немецкими и английскими они, пожалуй, наделят в
таком количестве, что и не захочешь, и наделят даже с сохранением всех возможных произношений: по-французски в нос и картавя, по-английски произнесут, как следует птице, и даже физиономию сделают птичью, и даже посмеются над тем, кто не сумеет сделать птичьей физиономии; а вот
только русским ничем не наделят, разве из патриотизма выстроят для себя на даче избу в русском вкусе.
Одна была
такая разодетая, рюши на ней, и трюши, и черт знает чего не было… я думаю себе
только: «черт возьми!» А Кувшинников, то есть это
такая бестия, подсел к ней и на французском языке подпускает ей
такие комплименты…
— Да я и строений для этого не строю; у меня нет зданий с колоннами да фронтонами. Мастеров я не выписываю из-за границы. А уж крестьян от хлебопашества ни за что не оторву. На фабриках у меня работают
только в голодный год, всё пришлые, из-за куска хлеба. Этаких фабрик наберется много. Рассмотри
только попристальнее свое хозяйство, то увидишь — всякая тряпка пойдет в дело, всякая дрянь даст доход,
так что после отталкиваешь
только да говоришь: не нужно.
— Он подловат и гадковат, не
только что пустоват, — подхватила живо Улинька. — Кто
так обидел своих братьев и выгнал из дому родную сестру, тот гадкий человек…
— Да чего вы скупитесь? — сказал Собакевич. — Право, недорого! Другой мошенник обманет вас, продаст вам дрянь, а не души; а у меня что ядреный орех, все на отбор: не мастеровой,
так иной какой-нибудь здоровый мужик. Вы рассмотрите: вот, например, каретник Михеев! ведь больше никаких экипажей и не делал, как
только рессорные. И не то, как бывает московская работа, что на один час, — прочность
такая, сам и обобьет, и лаком покроет!